© 2023 «Книголюб». Сайт создан на Wix.com

  • White Facebook Icon
  • White Twitter Icon
  • Google+ Иконка Белый

Происходило всё как будто не со мной

Шторм

  

Тонет корабль, все шлюпки разбиты.

Вера в спасение с палубы смыта.
Хлещет наотмашь волна по лицу.
Крик не звучит в океане открытом.
  

Тонет корабль, троса перетёрты.
Жалкое зрелище – люди за бОртом.
Тянет на дно Посейдона "магнит"
Всех без разбора: хоть Бога, хоть черта.
  

Тонет корабль, затоплены трюмы.
Громко ругается боцман угрюмый.
Ветер в клочки разорвал паруса.
Меркнет сознание в дьявольском шуме.
  

Молнии колют сверкающим жалом.
Тонет корабль вдали от причала.
Здесь и сейчас погибать суждено...
И не судьба возвратиться в начало.

 

 

 

Что в этом героического, друг?

На основе минувших трагедий
              и выстраданного в прошлом...


Ну согласитесь вы, в конце концов.
Гражданская война - большое горе.
Мы убиваем братьев и отцов,
И проливаем русской крови море!
Что в этом героического, друг?
Любой из нас палач, лишённый чести.
В глазах у благородства лишь испуг.
ПарИт над нами безрассудства вестник.
С кем мы воюем? Кто они враги?
Ведь это те, кому щитом мы стали,
Чтоб никогда поганцев сапоги
Поля и нивы наши не топтали.
Теперь мы по ту сторону добра.
Мы хуже обезглавивших предтечу.
Идём в атаку с возгласом "Ура!"
И слышим, как "Ура!" летит навстречу.
Мы начинали, нам и прекращать
Всю эту вакханалию бесОву.
Я не прошу врагов своих прощать.
Я не хочу стрелять по русским снова!

 

 

 

Но без Одессы, разве это жизнь?

 

Случилось долго колесить по свету
И видеть много уголков укромных.
Но истоптав почти что всю планету,
Я понял, без Одессы я бездомный.

Жить можно и в Нью Йорке, и в Париже.
И в Жмеринке, и где-нибудь в Китае.
Живут же чукчи, не снимая лыжи...
Но без Одессы жить? Не понимаю.

Да и Одессы нет без одесситов.
Такое очевидно и бесспорно.
Вокруг одни приезжие бандиты,
И полное отсутствие уборных.

 

Но вдруг сюрприз. Гляжу, часы над входом.
Вхожу. Сидит мужик библейских знаний.
"Вы часовщик?"
                "Нет, я иного рода.
Мне Бог доверил делать обрезанье".


 

"Тогда зачем куранты над дверями?
По-моему, нисколько не похоже".
А он сказал, вибрируя ноздрями:
"Вам будет лучше, если нож и кожа?"

 


Я согласился, не прилично это.
И, улыбнувшись, загрустил немножко. 
Чудесный мир каштанового лета
И одесситы... Всё осталось в прошлом.

 

 

      

4-3 или точнее 2-0

 

Весна, Одесса, утро, Ланжерон.
Два чудом сохранившихся еврея.
Высокого народ зовёт Андреем,
А лысый, он Вайнштейн Аарон.

 

"Зачем Вы нацепили ордена?"
"Ну как зачем, я праздную победу!
Разбили немцев, как когда-то шведов".
"Вы про хоккей?"
                 "Конечно"
                           "Вот те на.

 

Нет, нет, Вы правы. Это как тогда:
В финале русские и немцы. Символично".
"Играли фрицы, в принципе, прилично.
Но наших победить, да никогда!"

 

"А хто та Ваши, если не секрет?
Ви мне опять повысили давленье".
"По правде? Не имею представленья.
Хотя, Аарон, а где нас только нет.

 

Нас нет в Свердловске и в Караганде.
Нет в Ленинграде, в Горьком, в Могилёве.
Мы были в ЭсЭсЭр единой крови...
Теперь уже не знаю кто и где".

 

Два старых ветерана обнялись, 
Скрывая друг от друга свои слёзы.
Весна, Одесса, утро без мороза.
И Дюк, символизирующий жизнь.

 

 

 

Старый причал

    

Я пришёл поприветствовать старый причал.
Он мне рад, как собрату, в любую погоду.
Он являет собою начало начал,
И ему салютуют в порту пароходы.
    

Он стоит тут давно, с незапамятных дней.
Может быть со времён сотворения света.
Не случайно Создатель здесь пролил елей,
И Ковчег швартовался согласно Завету.
    

Он прощался в двадцатом с эпохой царей.
Принимал гастролёров по типу Остапа.
Пережил захвативших его упырей,
Не сменив ни за что бескозырку на шляпу.
    

И не властны над ним ни беда, ни года.
Ни дурацкий наш мир, переполненный стрессом.
Стало быть, этот старый причал навсегда.
Навсегда, потому что он двери Одессы!

 

      

            

Ненаучные фантазии

 

Похоже  время мистики "прошло".
Явилась эра "новых" осязаний.
Сегодня уровень вполне "научных" знаний
"Реальным" делает общение с душой.
Не с той, которая ютится в нашем теле.
А с той, которая когда-то отлетела,
Оставив на Земле костей "мешок".
Сегодня есть возможность "говорить"
С Гюго, Дюма, Экзюпери и ДАнте.
Узнать их мнение об истинном таланте
И двери просвещенью отворить.
Спросить бы надо Робеспьера и Марата
О девяти кругах в застенках ада,
Чтоб если "да", туда не угодить.
Вопросов накопился целый воз.
Кого спросить, никто же не вернулся.
Всяк утонул, кто в Лету окунулся,
И истину на дно с собой унёс.
Хранит ответ бессмертная душа.
Но небеса делиться не спешат,
И отвечают нам вопросом на вопрос.

 

 

           25. 06. 1826

 

Я представил себе полумрак ледяных казематов.
Крик сердитых конвойных и грохот тюремных дверей.
Этот ужас, он был мной испытан когда-то?
Так реально и утро, и просьба казнить поскорей.

 

Кто я? Может быть Павел Иванович Пестель.
Командир, уважаемый в Вятском пехотном полку.
И среди обречённых встающий на первое место.
Так сложилось у нас, за свободу на казнь волокут.

 

Брошен в воду мундир. Захлебнулись в Неве эполеты.
Я возможно Бестужев, лихой фронтовой адъютант.
Не прошу: "Пощади!"
                  Как прекрасно последнее лето...
Улетает душа, будто ветром подхваченный бант...

 

Милорадович пал.
               Безрассудство.
                            Напрасная жертва.
У судьбы свой расчёт, и Каховский нажал на курок.
Ну а после – финал: изуверством за изуверство.
Чтоб другим в назидание этот кровавый урок.

 

Не Каховский я, точно. Вполне вероятно Рылеев.
Взгляд задумчивых глаз. Рассудительность не по годам.
И поэзия строчек, бродящих по мокрым аллеям...
И последнее: "Верьте, я вас никогда не предам!"

Я не верю в случайность. Петля неспроста оборвалась.
Это золотом шпаг палачу прямо в сердце "туше".
И слова Муравьёва, упрёк попирающий жалость:
"Не умеете вы ни казнить, ни себя проявлять в мятеже".

 

 

Памяти Александра Александровича Блока

Петроград, 7 августа 1921 года...

Бодрит мороз, пока душой ты молод.
Пусть даже пробирает до костей.
Но не согреться, если это холод,
Рождённый равнодушием людей.
Сценарий с предсказуемой развязкой:
Отсутствующий взгляд пустых глазниц
На безразличном фоне серой маски.
Отчаяние вырванных страниц
Из книги жизни, потерявшей смысл.
И сухость в кровь растрескавшихся губ.
А в голове одна и та же мысль:
Прости, но я так больше не могу!

 

 

 

Пришло мгновение подумать о душе

На казнь Жоржа Жака Дантона

Жизнь, не спросивши, загоняет в угол.
Привычный мир становится чужим.
И бесполезно доверяться другу,
Не объяснить страдания души.
Ты одинок, как шлюпка в океане.
Сочувствие усиливает боль.
Уже понятно, что смертельно ранен.
Но всё равно доигрываешь роль
В жестокой пьесе с каверзным названьем.
А зрители, прошедшие года,
В финале жаждут видеть наказанье,
Раскаянье и казнь. Ну, как всегда.
Немеют ноги, приближаясь к плахе.
Скрипит помост под весом палача.
Оторван ворот от твоей рубахи
И судьи равнодушные молчат.
Лишь скользкий пол под босыми ногами
Сверкает кровью предыдущих жертв.
Ты предан и друзьями и богами...
Пришло мгновение подумать о душе.

 

 

      

Сюр в воскресный жюр

 

На письменном столе, под абажуром,
Забавно сочетаясь с пресс-папье,
Сверкает гордо вензелем ажурным
Наполеон, отлитый в серебре.
Он хоть и мал, но как велик собою, 
От треуголки до застывших уст.
Взгляд непрерывно ищет поле боя,
И трепет вызывает даже бюст.
Я замираю, будто жду приказа.
Но прерывает  необычный транс,
Гремящая на всю округу, фраза:
За императора! Во славу de la France!

 

 

 

Без вины виноватый

Осипу Мандельштаму и всем казнённым ни за что посвящаю...

Я прикусил губу, чтоб не кричать.
Нет, не от боли ран. От безнадёги.
Ну разве стенка цель моей дороги?
На мне теперь преступника печать?

Не увернуться. Да и не сбежать.
Ведь не промажут с двух шагов в затылок.
Себе признался, и душа заныла...
И пальцы по-предательски дрожат.

Сейчас я знаю, что такое ждать!
Мгновения становятся часами.
Остановилась жизнь перед глазами,
В предверии Небесного суда.

Мне палача лица не увидать.
Боится, что узнаю в преисподней.
Последнее желание сегодня:
Избавиться от боли навсегда!

 

 

 

 С верой против зла

  Бесконечно любимому мной

Роберту Рождественскому посвящаю...

     Путь мой непростой.
     Каждый день, как бой.
     Но я не спорю с судьбой.
     Вспять не повернуть,
     Значит надо в путь.
     Знамя пора развернуть.

     Сотни долгих дней
     Бег лихих коней.
     Вслед за удачей скорей!
     Буду невредим.
     Я судьбой храним. 
     Верю в счастливые дни!


     Ветер, что есть сил,
     Флаг мой подхватил.
     Конь удила закусил.
     С возгласом "Ура!"
     С верой против зла.
     Драться настала пора!

     Те, кто после нас,
     Вспомнят мой рассказ.
     Скажут "Спасибо!" не раз.
     Жили мы не зря.
     Были, как заря,
     В небе победно горя...

 

 

 

      Нашим любимым героям

                                            посвящается

 

     "...вы нам только шепните,
     Мы на помощь придём"

     Как же ваше обещанье,
     Данька, Ксанка и Валерка?
     Мы шепнули не случайно.
     Это вовсе не проверка.

     Бурнаши опять явились.
     Снова грабят, убивают.
     Снова кровью нас умыли.
     Как же жить? Народ не знает.

     Штаб будёновский в Каховке
     Захватили буржуины.
     Кибальчиш, бери винтовку.
     Время создавать дружину.

     Лютый с бандой в церкви старой
     Богохульствуют, пируют.
     Яшка, где твоя гитара,
     Чтоб сыграть им отходную?

     Месяц выглянул, и снова
     Вся округа оживилась.
     Бей их, братцы, чтоб такого
     Никогда не повторилось.

     Колокол, буди округу.
     Пусть идут на площадь люди.
     Буржуинову прислугу
     Мы судить сегодня будем.

     Да, врагам пощады нету!
     Жесткой плёткой через спину!
     Пусть молва идёт по свету
     Про отряд "Неуловимых".

 

 

 

Вне закона вольный ветер

 

Можно всё приворожить на свете.
Беспощадно колдовство любви.
Только вне закона вольный ветер,
Как свобода в пламенной крови.

Как желанье, через чисто поле
Гнать гнедого в утренней росе.
Для цыгана смерть, когда неволя,
Если заставляют жить, как все.

Исчезает табор в поднебесье.
А душа крылатая поёт:
"Где ты, Лойко? Слышишь эту песню?
Рада за собой тебя зовёт..."


 

 

Происходило всё как будто не со мной

 

Происходило всё как будто не со мной.
Я на себя со стороны смотрел.
На страшный крест, который пах сосной.
На хворост, что пока-что не горел.

Кривым гвоздём пробитая ладонь,
Нелепый контур онемевших ног.
В руке невежды дьявольский огонь…
Я видел, но помочь себе не мог.

Треск хвороста и едкий дым кругом,
Завуалировавший очертанья дня.
В мгновение подкативший к горлу ком:
О, Господи, ведь это же меня

Сейчас сожгут по прихоти толпы!
Не помню был ли крик, была ли боль,
Когда огонь лизал мои стопы.
И всё казалось, я играю роль

В дурацкой пьесе под названием "Жизнь",
Где режиссер – бунтующая кровь
Повелевала голову сложить
За веру в благородство и любовь!

 

 

          

Утро перед казнью

 

Чуть забрезжил рассвет, появилась тюремная стража.
Неспеша отворилась в веках заржавевшая дверь.
И сказал офицер, не спеша и немного вальяжно:
"Час настал. Ты уже исповедаться можешь теперь".

Слышно было сквозь стены, как гвозди в помост забивали.
Как бросали дрова к основанью большого креста.
Как собаки на заднем тюремном дворе завывали.
И ругался палач на судьбу, что ужасно устал.

 

Повели в темноту, коридором от слёз отсыревшем,
Не снимая оков, в спину тыча пропитанный кровью приклад.
Зло коптил потолок в глубине факел еле горевший.
И цеплялся за стены страданий исполненный взгляд.

Под ногами плескалась противная, вязкая жижа.
Каждый шаг, как порез на груди от кривого ножа.
Лишь одно утешенье – мольбы о прощении свыше
И надежда на то, что и вправду бессмертна душа…

                                                       18.12.14

 

 

  

Добрый вечер, мон шер

из неопубликованных произведений штабс-капитана Оболенского

Добрый вечер, кафе. Это я. Узнаёшь?
ЗавсегдАтаев надо бы знать...
За окном грусть опять.
Слёз дождя не унять.
И озноб, превратившийся в дрожь.
Мне бы чашечку кофе и стул у окна.
Обожаю на лужи смотреть...
За окном круговерть,
И снаружи сидеть
Неуютно. А здесь тишина...
Кофе с лёгкой горчинкой вчерашней любви.
Ненавязчивый, медленный блюз.
Мыслей всяческих груз.
Бит шестёркою туз!
"Бон суар. Эст се ву, мон ами?"
"Уи, мон шер. Ву ву соуни ду муа!"
"Вы один? ПризнаЮсь, удивлён.
Это что, глупый сон?
Ваш вопрос не решён?"

"Нет , мой друг. Лишь пустые слова
Без души. И они холодны, словно лёд".
"Как неловко, пардоне муа.
А казалось... судьба.
Новой жизни глава".
"Я так тоже считал, идиот!
Но притворство ослабло в какой-то момент.
Невозможно всё время играть.
Я хотел доверять...
Ни к чему  было врать!
Результат: снова сам по себе.
Может выпьем вина? Вечер славный какой!
Непогода бессильна в кафе.
Мне писать подшофе
Правду в нужной графЕ
Разрешается Музой самой!"

 Париж, 1922 год