Ах, Одесса

Сентиментальное

 

Друзья, ура!!! Я наконец-то дома.

Одесса, скверик, кабинет, камин.

Такое чувство, будто была кома...

И испарилась, лишь зацвёл жасмин.

 

Куда ни глянь, знакомые всё лица.

Искрится откровением весна.

Желание любить и веселиться.

Ну и конечно, снова не до сна.

 

Мой верный друг, старинная беседка,

Скучала в эту зиму без меня.

Я виноват, бываю в сквере редко.

Любимая работа - западня.

 

А хочется здесь пропадать часами.

Театр жизни - царство мизансцен,

В которых мы, друзья, играем сами

В начале, в середине и в конце.

 

 

Нью Гамбринус

                         Памяти Аркадия Северного

 

Мне снился сон. Как получилось, я не знаю.

На Дерибасовской открылась вновь пивная.

За стойкой девочки Маруся, Роза, Рая.

Ну а швейцаром – Вася-шмаровоз.

 

Сам Дюк явился посмотреть на это чудо.

Народ приветствовал его, гремя посудой.

Бычки, креветки, раки, крабы и омары.

Дюк прослезился, оценив-таки товары.

 

Дверь распахнулась. На пороге Саша Пушкин.

Весь в голубином от груди и до макушки.

Он двинул к бару, как тореро на корриду.

Не мстить же трезвому пернатым за обиду.

 

На два червонца осчастлививши швейцара,

Ильф и Петров вошли, изображая пару.

И сев за столик вместе с Кисой и Остапом,

Решили к пиву заказать ещё и граппу.

 

В углу сидел, в бокал отсвечивая плешем,

Всё время пьяный, но талантливый Олеша.

Он пил в компании Тибула и Просперо,

Которым в пиве незнакома была мера.

 

И все, по случаю события такого,

Крошили "зеленью" из общака блатного.

А Боря Сичкин пел для публики куплеты,

И было ясно, лучше места в мире нету!

 

 

Одесские достопримечательности

 

Я раз на улице Еврейской слышал возглас:

"Газлонем, хватит уже какн аф ин мозгес!

Ви ж, гады, вулыцю назвали у чэсть фашиста!" -

Кричал Абрам, глава портовых активистов.

"Шухевич, падла, был эсэсовцем в натуре.

Он и блатных тогда пытал в комендатуре.

Вам волю дай, и нас пошлёте по этапу,

И КГБ переминуете ув Гестапо".

 

Рибачка Соня, вся испачканая в тесто,

Вернуть потребовала Бебеля на место,

А то вдруг снова власть захватят комиссары,

Бежать придётся в Тель Авив до тёти Сары.

 

Из арки вынырнул дедок времён "Петровских"

И предложил назвать, как ранее, "Покровский".

Народ притих, определяя "за" и "против".

 

Не унимался только зять Абрама Мотя:

"Я, если честно, к здесь имею два вопроса.

Абрам, скажи, кому от этого парносе?

И если нет, то кто останется в пролёте?"

"Он ещё спрашивает. Ты, конечно, Мотя.

Я от твоей, Матвей, наивности дурею.

Всегда и всюду виноватые – евреи.

Но чтоб Одесса за фашистов говорила,

Да ни за што! А если што, то прямо в рыло!"

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


Сёма, таки да!

 

     Всем, пытавшимся выйти из Египта, 

                                                   посвящается

 

Решилась Фира "выйти из Египта".

Ну а Семён, чтоб запастись мацой,

Как сказано в старинных манускриптах,

Состряпал тут же умное лицо,

И побежал на поиск опресноков

В ближайший продуктовый магазин.

 

В отделе крепких виноградных соков

Его заметил "правильный" грузин.

С улыбкой подойдя, спросил учтиво:

«Какой желаешь покупать товар?»

"Ищу мацу, а здесь вино и пиво.

От выбора кружится голова!"

 

"Зачем маца-шмаца, возьми "Эрети",

Прозрачное, как утренний роса.

Попробуй, дорогой, нектары эти.

Услышишь наших горцев голоса,

Поющих о величии Казбека,

О красоте грузинских городов,

О том, как гордо зваться человеком,

Который под шашлык всегда готов".

 

Семён себе представил это чудо,

И, подобрав слюну, сказал: «Хочу!

Пускай мацой питаются верблюды,

А я в "Эрети" смысл поищу".

Купив два литра виноградных капель,

Он посетил с визитом местный сквер.

К нему подсел муж Элоизы Файфель,

Всего, что плохо истинный пример.

Такому литр, как слону галеты.

И зачерпнув лимана аромат,

Семён изрёк: «Эрети больше нету...»

 

Тут прогремел восьмиэтажный мат.

Из подворотни выскочила Фира,

Неся в руках сто пятую статью.

 

В миг Файфель, пожелав супругам мира,

Исчез под старомодное "Адью".

Зато "Барклай", включив "Наполеона", 

Естественно, решил атаковать.

Он встретил Фиру перегарным фоном,

И выдавил: «Не обижайся, мать.

Раз нет мацы, так нет и интереса

Нам выходить из дома в никуда.

И, ё моё, Египет - не Одесса!

Согласна, Фира?"

              

                                "Сёма, таки да!"

Эх, яблочко...

 

Эх, яблочко, назад нэ котицця.

 Крым, товарищи хохлы, не воротится.

 

Эх, яблочко, да краснобокое.

 Разогнали буржуЁв раньше срока мы.

 

Эх, яблочко, кооперативное.

 Съел всего один кусок, ой, противное!

 

Эх, яблочко, да иностранное.

 Ты такое же, как рубль, деревянное.

 

Эх, яблочко, да от нечистого.

 Скоро станет молодёжь анархистами.

 

Эх, яблочки, "налив" с "антоновкой".

 Не пора ли на чердак за "будёновкой"?

 

За "будёновкой", да шашкой дедовой.

 До конца опять пойдём, до победного.

 

Эх, яблочко, катиться некуды.

 Хватит пить да горевать. Айда в рекруты.

 

 

Лето, 19-й год

 

Мы все росли в одном дворе.

И уж конечно не секрет,

Что не Сэмен решал когда и где.

Такого могут подтвердить

Те, кто имеет долго жить

И знают лично правильных людей.

 

Одессу, вшитую в кумач,

Держал тогда Эфроим Грач.

За это Бабель написал рассказ.

Ну и про то, как Беня Крик

Перед Грачём снимал "парик"

И делал уважение на раз.

Ещё я слышал, говорят,

Грач был сторонник Октября.

За это и пошёл на эшафот.

Ведь это он братве сказал:

"Канаем в полдень на вокзал,

Одесса просит помощи, народ!"

 

Собрались все: и Беня Крик,

И братья Шик, и Зус старик.

И даже Рабинович-фармазон

Надел, заштопав пару дыр,

Наполеоновский мундир

И зарядил папашин "Смит-ВессОн".

Грачёва правая рука,

Сэмен там был наверняка.

В Одессе шухер без него никак.

Да, помнят люди до сих пор,

Как шли бок о бок мент и вор,

Мечтая дать петлюровцам пинка.

Катила пёстрая толпа

От дома Довида-клопа,

По Ришельевской, но не на Привоз.

Их вёл Великий Фроим Грач,

Сквозь вопли женские и плач,

Туда, где ждал Агицн паровоз.

 

Проезд оплачивал ЧК.

И вплоть до первого толчка

Не думал Грач, что путь их в никуда.

Он хоть и распознал подвох,

Но соскочить уже не мог.

Лишь вымолвил: "Простите, господа..."

 

Потом чекист открыл засов

Под крик обманутых воров.

Братва рванула, будто был налёт.

Но ни один не убежал.

Их всех оставил там лежать

Стрелявший без умОлку пулемёт.

 

Погибли в раз и Беня Крик,

И братья Шик, и Зус старик.

Короче, всей Одессы "высший свет".

С тех пор промчалась сотня лет,

Но там всегда лежит букет,

Как память, что легавым веры нет!

 

 

Памяти

Аркадия Северного посвящается

              главного Одессита всех времён и народов,

Как я купил себе пижнак, купил калоши.

В таких колёсах можно ехать хоть куда.

Купил бы шапочку-ярмолку, только грОши

Украл  какой-то шустрый гад не по годам.

 

Я так надеялся погнать за перспективой,

Нашёл докУмент про еврейскую родню.

Так этот шнырь подмёл лопатник вместе с ксивой,

Када поймаю, однозначно, удавлю!

 

Теперь не пустят ни в Ашдод, ни даже в Хайфу.

Выходит, делал обрезание за зря.

А так хотелось пару лет пожить по кайфу...

Там ,  в ИзраИле, аж три моря,  говорят.

 

Ну нет, так нет. Мне и в Одессе тоже классно.

Пойду до Дюка, поделюсь про денег нет.

Он так душевно может слушать майсов разных

И не бухтит, как Фира Гиршевна, в ответ.

 

Не время грусти. Есть пижнак и есть калоши.

Всегда открыт для посещений Магадан.

Для эмиграции туда не надо гроши.

Всего делов – подрезать тухло чемодан.

 

 

Наконец-то!

 

Мне не терпелось погулять в порту.

Сказать по правде, думал я не долго.

Надел свою любимую футболку.

Оставив кухню охранять коту,

Я поспешил сказать "Привет!" бакланам.

Им все равно, что пуст бумажник рваный.

Им хочется услышать мой рассказ

Про горы, континенты, океаны.

Ещё, про пирамиды и пески.

И про портье, который спёр носки,

Стоявшие на полке для ботинок.

И про забавных ниндзя-бедуинок,

И про хамсина знойные тиски.

Само собой, про храм Абу СимбЕл,

Про сок кокосовый, который грязно-бел.

Про киви, каркаде и ананасы.

Про нос профессорский,

                             необъяснимо-красный

(Как вариант - на солнце загорел).

Им интересно всё. И даже тост,

Звучавший в благодарность мне за то,

Что я открыл для местных эритреев

Целебный смысл выпивать по сто.

Мне есть, что рассказать моим друзьям.

Они так ждали, чтоб вернулся я.

И в час ночной у старого причала

Полакомил их чём-нибудь сначала,

Ведь баснями не кормят соловья,

А после как всегда, встречать рассвет...

Да, в мире ничего прекрасней нет,

Чем утро у одесского причала.

 

 

Кабинетная мыланхолия

 

 Немножко грустно. Так случается под вечер.

 Воспоминания - всегда тоски предтеча.

 Я погружаюсь в своё кресло у камина...

 Перед глазами снова прошлого картины:

 

 В дверях Семён в замаскированной пижаме,

 Он говорит, что хочет переехать к маме,

 И причитания о Фире и сортире,

 Ну и о нашей не трёхкомнатной квартире.

 Я наливаю ему рюмочку кагора

 Для поддержания души и разговора.

 Он выпивает, я за ним. Такое дело.

 И счастье сразу растекается по телу.

 Потом ещё, чтоб закрепить раскрепощённость.

 Семён в гостях, а значит выпивка законна.

 Пускай потом ругает Фира сколько хочет.

 Семён имеет что сказать на "эшафоте".

 

 Мы веселимся. Раз пошла такая пьянка,

 Мой друг, как водится, завёл свою шарманку.

 Мы затянули за Одессу и туманы,

 И за пустеющие рваные карманы.

 Ещё мы пели за любовь и за удачу.

 Потом за шлёцыков, попавших под раздачу.

 Потом за Фиру и её подружку Енту,

 Такую тонкую, как шелковая лента.

 

 Но чтобы спеть за школу Соломона Пляра,

 Пришлось сменить ему шарманку на гитару.

 И понеслось. Раввин каховский и семь сорок,

 Одесский порт и королева из задворок.

 

 Я вдруг очнулся: ни Семёна, ни гитары.

 И тишина... один лишь репродуктор старый

 Пропел чего-то о погоде на неделю.

 

 Как незаметно годы жизни пролетели...

 

                                   Из несоветской энциклопедии:

 

      "В советское время улица Еврейская носила название Бебеля. Не Бабеля (такая улица была тоже, а вообще логично было эту и назвать его именем, ведь он жил в одном квартале отсюда); Август Бебель (1840—1913) — деятель германского и международного рабочего движения, один из основателей и руководителей германской социал-демократии и 2-го Интернационала — разумеется, его именем надо было назвать какую-то улицу в Одессе, где он ни разу не был... После развала СССР улице вернули историческое название. Но тут заплелась интрига... Тогдашнее КГБ, нынешнее СБУ, так и осталось на этой улице. КГБ на Еврейской улице?! Такое может быть только в Одессе! Однако чекисты нашли выход. Здание СБУ занимает целый квартал по Еврейской улице и почти квартал переулка имени Грибоедова, причём вход «для граждан» находится как раз на углу, и его можно отнести и туда, и сюда. И вот юридическим адресом СБУ стал переулок Грибоедова… Но недолго музыка играла. Городские власти переименовывают переулок Грибоедова. В честь… кого бы, вы думали? Майора СС Шухевича! Ещё одна личность, которая, несомненно, имеет прямое и огромное отношение к Одессе и её культуре... возможно тем, как его организация рьяно уничтожала тех одесситов, в честь кого названа поперечная улица?.. Такое советским чекистам и в кошмарном сне не приснилось бы: КГБ на улице имени врага… Пришлось возвращать свой прежний адрес на Еврейской улице. Однако, что ни говори, а СБУ оказалось на углу Еврейской и Эсэсовской. Ещё один анекдот — оказывается, переулок Грибоедова был переименован в переулок Шухевича якобы по просьбе... одесситов. Которые, однако, пожелали остаться неизвестными.

            В завершение интриги переулку вернули его дореволюционное название — Покровский. И нашим, и вашим. А СБУ в Одессе снова на Еврейской улице. Ну шо тут поделаешь? Ви таки в Одессе…