Фира и Ко

взятие измаила.jpg

На Дерибасовской

                открылась вновь пивная.

 

Мне снился сон. Как получилось, я не знаю.

На Дерибасовской открылась вновь пивная.

За стойкой девочки Маруся, Роза, Рая.

Ну а швейцаром – Вася-шмаровоз.

 

Сам Дюк явился посмотреть на это чудо.

Народ приветствовал его, гремя посудой.

Рачки, креветки, раки, крабы и омары.

Дюк прослезился, оценив-таки товары.

 

Дверь распахнулась. На пороге Саша Пушкин.

Весь в голубином от груди и до макушки.

Он двинул к бару, как тореро на корриду.

Не мстить же трезвому пернатым за обиду.

 

На два червонца осчастлививши швейцара,

Ильф и Петров вошли, изображая пару.

И, сев за столик вместе с Кисой и Остапом,

Решили к пиву заказать ещё и граппу.

 

В углу сидел, в бокал отсвечивая плешем,

Всё время пьяный, но талантливый Олеша.

Он пил в компании Тибула и Просперо,

Которым в пиве незнакома была мера.

 

И все по случаю события такого

Крошили "зеленью" из общака блатного.

А Боря Сичкин пел для публики куплеты,

И было ясно, лучше места в мире нету!

 

 

 

Правильное решение

 

Что может быть такого в три утра,

Чтоб голосить, как конюх на пожаре?

Спят в это время даже доктора.

И сонных пчёл не вынудишь ужалить.

Но кто мешает лестницу бодать

Соседской «язве», злобствующей ночью?

Никто, конечно. Готыню, беда!

«Их милости» понадобилось срочно

Узнать кто сохнет на дворе бельё

И почему верёвок не осталось.

«Ну сколько можно? Ночь ведь, ё моё!

До крика петухов осталась малость» –

Вопит беззвучно сонная душа.

Ругаться ей ужасно неохота.

Но зло припёрлось, чтобы спать мешать.

Ему плевать, что утром на работу.

Сейчас как выйду, как скажу: «Эй-ей!

Ваш гардероб из шубы и портянок

Сушить в духовке надо. Так быстрей.

К тому ж гарантия, что воры их не стянут».

Я, вдохновившись, спрятал в стол пенсне.

Напялил шлем с оптическим забралом.

Потом подумал: «Это надо мне?»

И заменил секиру на орало.

 

Чаепитие в Мытищах

 

Я, делая до дамы интерес,

Её спросил, сыграв гурмана-профи:

«Вам кофе с коньяком?» Она мне: «Без».

«Без коньяка?» «Ты что, дурак? Без кофя!»

 

Криминальный треугольник

 

               из неопубликованных произведений

                                                            Исаака Деделя

 

Взбреднулось как-то Иоське-фармазону

Взять на "гоп-стоп" Аарона Шнеерсона,

Когда тот, совершая променад

С мечтавшей быть ограбленной персоной,

Зашёл в район трамвайного депо

И постелил свой лапсердак на пол.

Аарон был в эйфории предвкушенья.

И Йоська принял "верное" решенье:

"Лишь только голубки начнут моргать

На пике совершенья прегрешенья,

Я выскочу, как чирей на носу.

И шмотки их с собою унесу,

Пока с испугу будет их поносить.

Такого королевского парносе

В Одессе не имел ещё никто".

Так думал Йоська, прячась ув пальто,

Пока Аарон, которому хотелось,

Довольно прытко принявшись за дело,

Пытался снять с желанной гардероб.

А мысли, словно сахарный сироп,

Заполнили всю тыкву до макушки.

Вдруг дамочка, как выстрелом из пушки,

Решив, что наступил момент уже,

Отправила в нокаут "Фаберже",

Махнув изящно своей правой ножкой.

Аарон упал, совсем лишившись воли.

Сочувствуя невероятной боли,

В испуге Йоська сунул руки в пах

И превратился в дохлого клопа.

А дамочка, обчистивши Аарона,

Поправила помятую "корону"

И вышла из трамвайного депо,

Сказав невнятно что-то из РэмбО...

 

Новый год в старом стиле

 

Мне кажется, я помню, как всё было:

Накрытый стол на двадцать пять персон.

Гулять с размахом Софочка любила…

И ейный муж держал-таки фасон.

 

Собрались все, кто жадный до халявы:

Семён и Фира, Мотя, старый Гирш,

Очередной поклонник тети Клавы,

Любивший женщин, как «гефилте фиш».

 

Приполз сосед, ровесник «Марсельезы».

И даже замглавпред Обэхээс.

Ну и конечно, Зяма ун Тереза,

Куда без них-то праздничный процесс.

 

Короче, суперзвёзды Молдаванки

Расположились вдоль и поперёк.

И бросились в атаку все тачанки…

 

Когда умолк тостующий пророк,

Два литра водки, херес и мадера

Исчезли под нарезку и форшмак.

А штоф сивухи вместо «Бельведере»

Усилил радость в страждущих умах.

Да так, что звон от рюмок и стаканов

Не прекращался целых два часа.

Коснулся праздник даже тараканов,

Которым снедь мозолила глаза.

Салат из крабов, устрицы, омары

И шесть тарелок мидий всех мастей

Исчезли где-то в недрах рыжей Сары,

Оставив с носом большинство гостей.

 

"Гефилте фиш" ушла, отбросив кости.

За ней рассол покинул огурцы.

Зато под звук фанфар причалил Костя,

И на кнехтЫ набросили концы.

 

В углу "потух" ровесник "Марсельезы",

Уткнувшись носом в бутерброд с икрой.

Но остальные, продолжением грезив,

Гудели громче, чем пчелиный рой.

 

Под шум волны, слегка картавя, Мотя

Запел кадиш на тюркском языке.

Очнувшись, Гирш спросил: «Ви что поёте?

Сегодня фрейлахс! Выйдите с пике.

Давайте лучше «Ло мир зэхцу кишн»

Ну или «Ицик хасене геат».

На крайний случай можно петь про вишни.

Но отходную? Мотя, Ви же ж гад!»

 

В ответ достав «Герцеговины» пачку,

Карузо-Мотя сделал закурить.

Потом ткнул мордой Гирша прямо в жрачку,

Сказав в сердцах: «Не надо нас дурить!»

 

И понеслась кривая прямо в щАвель,

По огородам, мимо всех дорог.

Не вспомнить кто был Каин, а кто Авель.

Что было дальше знает только Бог.

 

 

Взятие Измаила

 

Чтоб вам там не сказали, это Фира

В восьмидесятом, кажется, году.

Семён тогда скулил на всю квартиру,

Как по весне влюблённый Скуби-Ду.

 

А Фира, сделав вид что ей не жарко,

Томилась, будто штрудель на десерт.

Крем от кутюр, купальник с "Володарки"…

"Мечта!" - стонал прыщавый "секс-эксперт".

Я помню эту Рубенса картину:

Растрескавшийся остов лежака,

На "тонкой" шее бусы тёти Зины

И поза в стиле дохлого жука.

 

От зноя обливалось потом время.

"Асадо" закосило под балык.

А Сёма всё никак ногою в стремя

Попасть не мог, рыча как «белый клык».

 

Что Сёма? Все биндюжники Одессы

Вкусить желали Фирочки драже.

Но этих фармазонов интересы

Отправились в кювет на вираже.

 

Пинка словил и Костик с Молдаванки,

И Шнеерсон, и даже "Беня Крик"!

А вместо слов "Прощание славянки"

На выходе играл седой старик.

 

Но "Измаил" не выдержал осады.

Семён проделал под забор подкоп

И, выскочив под утро из засады,

Поднял над Фирой главный перископ.

 

Сдаваться в плен ей очень не хотелось,

Но где там что, когда готов балык?

С тех пор Семён содержит её тело

И думает: "За что мне столько «глик»?"

 

                *"глик" – на старо-славянском

                                                       «Щастье»

 

 

Быть дураком

               не значит быть похожим

 

«Хоть толерантна от носков до глаз,

Я против «мартинлютеров» в столице,

Бросающих в народ десятки фраз

О черных, голубых и бледнолицых.

 

Ведь дураки без расовых примет.

Делить их, например, по цвету кожи,

Как говорят в Одессе: «Смысла нет».

Они же схожи фейсом, то есть рожей».

 

Так начала Эсфирь свой грозный спич

В поддержку папы римского и Трампа.

Пусть этого не завещал Ильич,

Но в темноте светила его лампа.

 

Мой друг Семён изображал толпу.

Волна протеста двигала посуду,

Пока «народ» не получил по лбу

И не сказал:

                      «Я больше так не буду».

 

Что делать с этим «Фирочка, прости»?

Не восстановишь бюст Наполеона,

Разбитого в порыве ярости.

Как, впрочем, семисвечник и икона,

Которые стояли на пути

У разъярённой карантином банды.

 

Но до конца мешала им идти

Рука Эсфирь, схватившая за гланды

«ГлашАтаев свободы» всех мастей.

А соплежуи, преклонив колено,

Плевались ядом в сторону властей

И рвались из невидимого плена.

 

Куда там! Фира, президент страны

Трёхкомнатного Брайтонского флета,

Смотрелась как Форц Нокс со стороны

На фоне Сёмы, жрущего котлеты.

 

Кто станет спорить с этакой мощой?

Хоть гуталином вымажи всю рожу,

Еврей не станет негром. И ещё,

Быть дураком – не значит быть похожим.


 

Что-то не так

 

Тут Фира заявила мне на днях:

Я знаю от чего семейный цорес.

Ты же не Сёма, ты поймёшь меня.

Виновны в этом Пения и Порос.

Что мог сулить народу их союз?

Один – алкаш, заснувший под осиной.

Другая - нищета семейных уз,

От голода казавшаяся синей.

Зачем их боги спарили тогда?

Поиздеваться захотелось может?

С тех самых пор любовь — это беда.

Да и влюбленность, вероятно, тоже.

Слышь, Пения – мать Эроса. Майн Гот!

Заметь, ни Афродита, ни Афина.

Зевс, как Семён – одесский идиот.

К тому же, похотливая скотина.

Доверить нищете явить на свет

Амура – без сомнений, нерезонно.

Ты помнишь Абрамовича совет:

"Любить люби, но не теряй фасона"?

И вот ещё, мальчишка-то косой.

Возьми меня и Сёму для примера:

Попал в бурдюк с вином и колбасой,

А целился-то в графа Де Ляфера.

Что за любовь, так я молчу вообще!

Какие чувства на пустой желудок?

Их нет и после двух тарелок щей,

У сытого Семёна спит рассудок.

Но самое прикольное, Борис,

Нет, не калоши старого Михея.

И для меня такое как сюрприз:

Возлюбленная Эроса – Психея!

 

                   пояснения можно найти

                   в БСЭ, если надо, конечно.


 

Второе детство

 

Фире восемьдесят пят!

Фира девочка опять.

Снова бантики и косы.

Снова хочется гулять.

 

Двор, песочница, сосед.

Без седла велосипед.

Чей-то ржавый запорожец

И беседка для бесед.

 

Никаких тебе забот.

Все известно наперёд:

Скоро бабушка обедать

Нашу Фиру заберёт.

"Кушай, Фирочка, форшмак.

Кушай, не сходи с ума.

Ты уже совсем большая!

Вилка? Вот. Давай сама.

 

Борщ, котлеты и компот.

Нет, нельзя наоборот!

Если будешь хулиганить,

Враз бабайка заберёт.

 

Надо днём часок поспать,

А потом песок копать.

Видишь, все твои подружки

Улеглись уже в кровать.

 

Снова детские мечты

Вновь приснятся, если ты

После вкусного обеда

Отдохнёшь от суеты".

 

А потом опять во двор

Чтоб с подружками на спор,

Спрыгнув с крыши запорожца,

Перелезть через забор.

 

Повернулось время вспять.

Радость Фиры не унять.

Только слезть с забора сложно,

Восемьдесят пять – не пять!

10211.jpg